Если выйти на платформе станции Салтыковка, что в семнадцати километрах от Москвы, и пойти налево, то переулком можно выйти на длинную улицу. Поворот направо — и вот стоит дача, скрытая деревьями. Во дворе клумба в форме лилии, скаутский знак.

Дальше надо подняться по ступенькам и через остекленную дверь войти в комнату-столовую. Напротив входной двери, над зеленым клеенчатым диваном на столе лежат карманные часы. Эти часы, единственные в доме, принадлежали Буруму, основателю коммуны из шести нижегородских скаутов. Так это место описывает Тася. Дорога до неприметной дачи была хорошо знакома московским скаутам, которые часто навещали обитателей коммуны.

Бурум, так скауты называли лидера движения той поры Бориса Зеленова, был известен своим твердым характером, «в высказывании своих убеждений был жесток, порой до бестактности». В коммуне скаутов, названной по имени станции, Салтыковкой, он был главным.

За пару лет до того, как родилась коммуна, Бурум попрощался с нижегородскими скаутами. Они не знали, увидятся ли еще — Бурум отправился в Одессу, чтобы с двумя товарищами перейти румынскую границу и перебраться в Германию. Цель была — наладить связи со скаутами за рубежом. В Одессе бои отказались от идеи, испугавшись «расстрела на границе», и в Москву Бурум вернулся с идеей создать коммуну.

Наш паровоз летит вперед,

Коммуна — остановка.

Иного нет у нас пути,

А вот и Салтыковка

В «Салтыковке» нижегородские скауты арендовали бесхозную дачу у сельсовета. В коммуне жили шесть скаутов — четыре боя и две герли. Сначала перебивались случайными работами — распространяли дамские журналы и даже пытались готовить гуталин кустарным способом. Вскоре все шестеро устроились на работу — заведующим на склад, в химическую лабораторию, кассиршей в аптеку.

Заработки салтыковцы объединяли, расходы планировали вместе. Поначалу их было так мало, что коммуне пришлось проголосовать, что есть — черный хлеб с маслом или белый без масла? Выбрали черный с маслом. Когда в коммуну приезжали скауты из Москвы и Нижнего Новгорода, гостей угощали — к черному хлебу полагалась еще и картошка.

На общих встречах в «Салтыковке» скауты говорили «о литературе, театре, пионерах и комсомоле».

Салтыковцы помогали московским боям и герлям находить работу — скауты хотели быть независимыми от родителей. Один отряд делал мягкие игрушки, «маленьких зайчиков в юбочках», другой — на дому очищал корки цитрусовых для аптечных складов, герли нанимались колоть дрова и мыли флаконы для химических лабораторий.

Салтыковцы отчаянно пытались легализоваться — в 1924 году пытались зарегистрировать коммуну и даже подали проект закона, где предлагали приравнять «Салтыковку» к семье. Проект был отклонен, в регистрации отказано. На следующий год Бурум попытался зарегистрировать скаутскую коммуну в Ленинграде — на этот раз в форме производственной артели, но вновь получил отказ.

Летом 1925 года в клуб «Старших скаутов» добавились младшие бои и герли, собираться было решено в Салтыковке. В 1925—1926 годах подмосковная дача стала центром скаутского движения.

Первыми тревогу забили салтыковцы — они заметили слежку. Коммуна отказалась от приема гостей. Московские скауты были начеку — журналы и дневники было решено датировать 1923 годом. Но от общей встречи 23 апреля 1926 года скауты решили не отказываться.

После арестов 23 апреля Бурум собрал в Москве оставшихся на свободе герлей и боев. Какое-то время они даже издавали рукописный журнал с остротами в адрес ГПУ. Но недолго — в мае прошла новая волна арестов в Москве и Ленинграде, было задержано еще 12 человек.

Среди арестованных была Лялька Траустель. Она успела спрятать знамя опытного отряда ОПСО — дома, в старом ведре в дровяном сарае. Там знамя пролежало все дни, что герли были на Лубянке.