Я сижу на стуле в удивительной комнате. Она похожа на театральную декорацию — все вокруг напоминает о течении времени. Обои в цветочек, отдавшие свой цвет и похожие теперь на пергамент. Передо мной огромный, еще дореволюционный стол, обтянутый сукном, с множеством ящиков. Некоторые из них приоткрыты, и я вижу, что они до отказа забиты бумагами.

Напротив меня, на туристском складном стуле сидит Владислав Кучин. Его руки покоятся на разноцветных кусочках ткани. Это синие и красные галстуки скаутов и пионеров. Знак непримиримой борьбы, теперь они заинтересуют разве что коллекционера. Владиславу Кучину восемьдесят три года — он сын Ляльки, Ларисы Траустель — одной из герлей Герлистана.

— Что я вам могу сказать. Я — сын врага народа, — говорит мне Владислав Кучин. — Моя мама была осуждена в 1926 году, реабилитировали только в 1964. Они ее арестовали в десятом классе. И мамина жизнь не состоялась.

Что стало с Лялькой Траустель после той воронежской ссылки? Вернувшись, она работала лаборантом на Мурманской гидробиологической станции. Отказ в выдаче паспорта, вынужденный отъезд из столицы. Потом работа на гидробиологических станциях — Батум, Саратов, Смоленск. В 1935 году вышла замуж за гидробиолога, в Батуми во время экспедиции родился Всеволод. В 1940 году супруги расстались, и Ляльке с ребенком удалось вернуться в Москву. Во время войны она копала противотанковые рвы.

Семья Траустель — мама, сын и бабушка жили в бараке на Плющихе. Четыре метра кухня, печное отопление.

— Война, безотцовщина, мамина копеечная зарплата, — вспоминает детство Владислав. — Когда в 1943 году мама меня в школу отвела, надеть было нечего. Она собирала обноски по сослуживцам.

Поздней осенью 1944 года, когда после такого вот укола Лариса лежала больная, ее пришли арестовать, вспоминает Вcеволод. Ему было девять. Владислав отчетливо помнит, как выбежал открыть дверь на звонок колокольчика. На улице — ночь, грязь и дождь.

На крыльце стоял мужчина в штатском. Мальчик посмотрел вниз и увидел форменные сапоги. Почему-то от вида этих сапог стало страшно — в штатском и вдруг такие сапоги.

Мужчина спросил у мальчика, где мама. Всеволод провел мужчину в дом. Лариса лежала больная — мужчина приказал ей собираться, но та не смогла даже встать. Это и решило ее судьбу. Агент был без машины — не тащить же ее волоком. Ларисе Траустель было приказано явиться на допрос в другой день.

О чем тот мужчина говорил с мамой в ту ночь, Всеволод так никогда и не узнал. Но в его памяти она навсегда стала «ночью, когда пришли арестовывать маму». Тот допрос не закончился арестом, которого так боялись родные. Так в 1940-х проверяли скаутов — бывших заключённых.

Связная

Лариса Траустель долгие годы была для скаутов связной — она хранила и передавала письма скаутов в изгнании. Была она связной и в день ареста — предупредила об арестах скаутов Ленинграда и Нижнего Новгорода.

Уже вернувшись из ссылки из Воронежа, Лялька вела переписку со ссыльными. В 1933 году, когда у скаутов был повторный обыск, письма эти чудом не нашли.

— Папки с перепиской были воткнуты в матрас, — рассказывает Владислав Кучин со слов матери. — При обыске следователь их не нашел. Маму это спасло — не дали лишнего срока, он непременно был бы, если бы нашли всю скаутскую переписку с Кемерово, Якутском, Иркутском.

Письма были уничтожены — связная Лариса Траустель умела хранить тайны.

— Дневника мама не вела. У нее были свои внутренние установки. Ничего от мамы не осталось мне — ни одного листа воспоминаний.

Две жизни

У Владислава Кучина — две жизни. В первой он — лесной картограф, который провел семнадцать полевых сезонов в лесоустроительных экспедициях на русском Севере и Сибири. Владислав размечал лес, который потом рубили заключенные. Владиславу было двадцать шесть, когда началась «оттепель» — своими глазами на Колыме он видел, как отпускали заключенных. Опустели бараки, ржавели лагеря за колючей проволокой.

Весной 1964 года началась его вторая жизнь — домой пришло письмо, адресованное Ларисе Траустель. Письмо это было с Лубянки. В конверте лежало извещение о реабилитации.

— Мама была на пенсии, — вспоминает Владислав Кучин. — К письму была приложена бумажка: «Мы не можем найти некоторых скаутов из тех, что были осуждены в 1926 году».

Повестки о реабилитации пришли по тем адресам, откуда скаутов увезли детьми на Лубянку сорок лет назад. По адресам, куда многие так никогда не вернулись. «Если знаете адреса, просим сообщить», — говорилось в письме.

Лариса Траустель назвала имена — и по ним ушли письма. Письма эти стали предвестниками скорых встреч — в Москву за справкой о реабилитации приехали школьные друзья Ляльки. Так скауты встретились снова — спустя двадцать восемь лет.

— Я помню, как у нас ночевала мамина школьная подруга Люся К., — рассказывает Владислав. — Она отбыла свой срок в Казахстане, но в Москву вернуться возможности не было никакой. Реабилитация ведь была чисто умозрительной — ни утраченного жилья, ни денег за прожитые в лагере годы, ничего так и не вернули. Мама дружески приняла подругу. Ночевали в нашей общей комнате — говорили за полночь, вспоминали детство. Помню это хорошо, потому что я в ту ночь спал на полу.

За годы репрессий отношения между младшими и старшими скаутами стали холоднее. Это объясняет слова, сказанные Ларисой Траустель Тасе Чешихиной-Зеленовой: «Вы должны были понимать».

— Борис Зеленов дал неверную установку скаутской молодёжи на конфронтацию с органами власти и с пионерами, — пересказывает Владислав Кучин слова матери. — Они ощетинились, и все пострадали. Вот этого мама Зеленову так и не смогла простить — считала, что он неправильно их, младших, нацелил. Мама говорила — надо было свыкнуться, спрятаться, уехать на периферию.

Реабилитация уничтожила негласно установленное после арестов 1926 и 1933 года правило личных контактов по принципу «чистых с чистыми», а «нечистых — с нечистыми». Так формулировали его сами скауты. Страх пережитых арестов и опасения подвести друг друга были так сильны, что до реабилитации репрессированные скауты избегали контактов с теми, кто не был арестован, рассказывает об этом отречении Владислав. О том, что после возвращения матери из ссылки одна из герлей жила буквально в соседнем дворе, Всеволод узнал только в 1990-е годы.

Проводником в историю Герлистана для Владислава стала Шура Баллод — со встречи на Лубянке они с Лялькой стали лучшими подругами.

— В 90 лет, почти потеряв зрение, она наощупь записала свои воспоминания, — рассказал Владислав. В 1980-е годы он успел собрать свидетельства оставшихся в живых скаутов — им было уже за 80.

Через плечо

В 1990 году родственников допустили к архивным делам репрессированных. Так Владислав впервые получил доступ к архивам КГБ — материалам того самого «дела скаутов» 1926 года. В архив ходили сообща с другими родственниками скаутов.

— Человек, скажем, шел на Лубянку посмотреть архивное дело своего отца, — рассказывает Владислав. — А я его просил: возьми меня с собой, я через твое плечо тоже посмотрю этот материал.

Так, через плечо, Владислав изучал дело скаутов. Дело Ларисы Траустель было вшито в общую папку. Когда сын запрашивал дело матери, вместе с ним приходили и дела других скаутов. Владислав просматривал их и делал выписки. Он стал историком движения — написал книгу, собрав документы и свидетельства, связанные со уничтоженным движением.

Я листаю выписки Всеволода Кучина, сделанные в архиве — здесь много рукописного, не все было можно скопировать и унести с собой. Дохожу до небольшой папки, где собраны фотографии скаутов, сделанные на Лубянке. Здесь всего несколько снимков. Я спрашиваю Всеволода: «Были ли другие снимки?» Кажется, он удивлен моему вопросу. После паузы рассказывает мне, что в деле есть целый конверт с фотографиями, но он решил не делать копии. Ведь это всего лишь «обыденные школьники» образца 1926 года.

Чтобы попасть в архив КГБ, надо открыть неприметную дверь и подняться по лестнице. Архив похож на школьную библиотеку наоборот. Так же стоят парты — только сидят за ними очень пожилые люди.

Прямо передо мной за столом женщина в платке терпеливо листает том уголовного дела. Ее покрытые тонкими морщинами руки перебирают выцветшие от старости страницы. Она тихонько разговаривает — то ли сама с собой, то ли с делом, то ли с приговорившими к расстрелу ее отца Юрочками. Из отрывков фраз становится понятно, что дело своего отца-священника она видит впервые. «Так в чем же обвинили? Не понимаю. Не понимаю», — вдруг вслух, как-то совсем по-детски говорит она.

Листать дела той поры — следить за росчерками красного карандаша Юрочки — все равно, что расшифровывать записную книжку палача. Но постепенно и эта логика становится понятна. Красным подчеркнуто — профессорская дочь. Судили не скаутов — судили дочерей и сыновей. Показательно и долго ломая жизнь: ссылкой вырывая из круга единомышленников, статусом лишенца отбирая право голоса и право учиться.

Я вспоминаю слова Шуры Баллод, которые она продиктовала Всеволоду Кучину, когда ей было уже за 80:

— В свете жестоких кровавых репрессий 30-х и последующих годов, до смерти Сталина, унесших миллионы жизней великих учёных, соратников Ленина, простых людей, наше «дело» — дело скаутов 1926 года, вероятно, не заслуживает внимания.

— Мы не знали пыток, не умирали в лагерях, нам посчастливилось — большинство остались в живых. Были только разрушены семьи, как моя, так и многие другие, и исковерканы жизни.

В моих руках — конверт. Неприметный, он приколот к последней странице дела скаутов. В нем двадцать фотографий, сделанных на Лубянке в апреле 1926 года. Теперь я знаю их по именам. Я понимаю, почему так серьезна эта девочка в шинели. И почему так угрюмо насупилась другая — кажется, вот-вот заплачет.

Вот фотография Шуры в очках — она высоко подняла подбородок. А вот Таси Чешихиной — она смотрит на фотографа с вызовом и укоризной.