Герли ждали суда, где они докажут свою невиновность, но суда не было. Шли месяцы — августовским вечером 1926 года скаутам вручили бумажки с решением ОГПУ.

В заключении Секретного Отдела ОГПУ указано — после запрета 1922 года скауты перешли на нелегальное положение и из «отдельных отрядов мальчиков и девочек, ставивших целью физическое и нравственное самовоспитание, превратились в организацию с возрастом членов ее от 16 до 25 лет».

Но дело было не только в возрасте скаутов, которые перестали быть детьми.

По версии ОГПУ прежде «заявлявшие о своей аполитичности и внеклассовости, скауты утратили свою «аполитичность»» ... и благодаря работе в подполье «соединились в сплоченную организацию».

По версии следствия, с 1924 года скауты «занимались подготовкой инструкторов и направлением их на работу в комсомол с целью разложения пионер-движения и взрыва ВЛКСМ изнутри».

Письмо из тюрьмы

Арестованный в сентябре 1926 года один из лидеров нижегородских скаутов Владимир Добровольский отказался от дачи показаний, но ответил на приговор письмом Центральному исполнительному комитету СССР — высшему на тот момент органу власти. Это письмо дает понять, как скауты воспринимали обвинения:

«3 февраля 1927 г. я получил приговор по своему делу № 41624. Посылая это письмо, я не задавался никакой практической целью. Я не уверен в том, что его прочтут, я не надеюсь нисколько, что его содержание будет принято к сведению, но я хочу, тем не менее, высказать те мысли, которые возникли у меня в связи с арестами и ссылкой меня и моих друзей.

<...>

Мы хотим, чтобы человек был не мертвым винтиком в механическом обществе, а творцом жизни. Вы инкриминировали нам работу подпольного контрреволюционного характера. Но кто загнал нас в подполье? И в чем выразилась контрреволюционность? Если в идейном расхождении, то не
было бы надобности, раз Вы уверены в своей правоте прибегать к
репрессиям: нас так немного.

<...>

Неужели Ваш личный опыт не говорит Вам, что насилием можно только ожесточить, но не убеждать, и что репрессиями не убьешь мысли и убеждения? Чего Вы хотите достигнуть, ссылая нас в концлагерь? Научить нас работать? Но мы умеем работать. Сломать нас? Но мы не можем отказаться от права самим строить свою жизнь.

Я не думаю, что мы абсолютно правы, что скаутинг — единственный путь, ведущий общество к лучшему будущему; но я не могу сказать и того, что этим единственным путем является коммунизм. Каждая личность имеет право на свой жизненный путь и наказывать за осуществление этого права — несправедливо. Неужели Вы искренне считаете нас врагами общества, которым нет места в жизни, творческая сила которых должна погаснуть в концлагере? Она не погаснет и там. Уже тюрьма мне дала многое, а в концлагере, я надеюсь, укрепятся те выводы, к которым я подошел.

<...>

Я бы просил Вас не подумать, что я забочусь о смягчении своей участи: наоборот, я с некоторым интересом ознакомлюсь с жизнью концлагеря. Наверно также можно было бы рассматривать последнюю часть моего письма, как «угрозу»: просто я, подчиняясь насилию, не примиряюсь с ним. Не вижу причин к тому, что не высказать того, что думаю. Извиняюсь, что отвлек Ваше внимание от более серьезных дел.»

4 февраля 1927 года

Бутырская тюрьма, камера 60

Владимиру Добровольскому исполнилось 26 лет в год ареста. Он был приговорен к трем годам концлагеря и этапирован на Соловки.

Приговоры были трех типов — заключение в лагерь, ссылка или высылка с запретом проживать в крупных городах. Тех, кто получил высылку, отпустили домой — собрать вещи и попрощаться с родными.

Среди тех, кого на время отпустили, была Шура Баллод. Домой она поехала на трамвае. Дома ждали родители, но радость была недолгой — она должна была уехать из семьи на три года. Ларисе Траустель и еще двум герлям Шура предложила ехать в Воронеж вместе — вместе не так страшно. Так, вчетвером и стояли они на перроне Казанского вокзала со всеми пожитками, окруженные родными. Слез не было — все пытались улыбаться. Когда тронулся поезд, герли старались не смотреть друг на друга.

В дни между тюрьмой и ссылкой Лялька с герлями закопала знамя опытного отряда у реки Сетунь, на месте старого скаутского лагеря.

Тасю, единственную из герлей, приговорили к концлагерю — как самую старшую. В день отправки этапа, на первом этаже Бутырок собрали заключенных. Тут встретились все скауты, получившие, как приговор Соловки, — их посадили в один вагон.

Тасю провожала подруга из Герлистана — через открытое окно Тася успела по Морзе передать ей зашифрованное «привет всем ребятам». Когда дали сигнал к отправке, Тася помахала подруге рукой в последний раз.